Вечный День Сурка или Жизнь в Транзасе

Вечный День Сурка или Жизнь в Транзасе

Автор: Арина Маркина-Томсен 
От Стрекозы: Я очень благодарна Арине за искренний интерес к моему журналу, за эту статью и фоторепортаж к ней.

Жизнь в маленьком городе — серьёзное испытание. Это остро ощущается, если вы выросли в крупном городе с населением, исчисляющимся восьмизначной цифрой. Особенно остро, если этот маленький город находится в Канзасе, прозванном моей ехидной московской подругой Транзасом, а заветная цифра сокращается до жалких четырёх знаков.

В какой-то степени ваша жизнь медленно, но верно приобретает очертания известного американского фильма «День сурка». Причём есть в ней малый цикл: это когда один день ничем не отличается от предыдущего, а есть цикл большой: он длится годы и делится на три основные фазы.

Фаза первая. Длительность: 1-2 месяца.

Вы приехали в транзасскую деревню, всё кажется новым, интересным. Схватив фотоаппарат, с маниакальным упорством, достойным японского туриста, вы стремитесь запечатлеть рутину американской провинциальной жизни, бегаете по улицам, радостно улыбаясь и испрошая у местных жителей разрешения сделать их портрет на фоне их же жилища. Аборигены радушно вам улыбаются (не каждый день увидишь весёлого помешанного, притом иностранца), интересуются, не немец ли вы? Когда узнают, что не немец, очень удивляются и спрашивают, похож ли русский на немецкий? Сим оставляют вас в недоумении. Вы-то считали, что у вас красивое британское произношение.

Фаза вторая: Длится года 3-4.

Восторги от новизны поулеглись. За это время вы наконец понимаете, в какой Мухозасранск вас занесла судьба. В семь вечера на улице ни души, из окон мертвенным светом мерцают и переливаются зомби-ящики. Не мудрено, что самый большой праздник здесь — Хэллоуин, и набожными транзассцами празднуется он почище всякого Рождества Христова.

Порою уже за месяц-полтора до знаменательного события каждый десятый дом украшается изображениями всякой нечисти. Черепушки с горящими глазами, призраки, облачённые в живописную рванину, радуют ваш взор, мерцая в свете фар, когда тёмными южными вечерами вы возвращаетесь домой. На потеху публике целую неделю на центральной улице стоят сборно-разборные карусели и всевозможные передвижные аттракционы. Ларьки, торгующие всевозможной несъедобной снедью (простите за каламбур, но у меня от этих яств происходит заворот кишок) занимают место на всех перекрёстках. В Индепенденс стекаются приезжие со всех соседних городов и весей, становится невозможно припарковать машину у собственного дома — все места уже заняты охочими до увеселений приезжими. Когда же хэллоуинская вакханалия утихает, до Рождества уже рукой подать. Скелетики на дверях незаметно трансформируются в радушного Спасителя, а крылья летучих мышей — в одежды Матери Божьей. Иллюминация сохраняется, что порою придаёт кротким лицам святых пугающий синюшный вид.

Если же, скажем, на Новый год вам захотелось ночью посидеть в какой-нибудь кафешке, то лучшее, что вы сможете сделать, — вскочить в машину и гнать в соседнюю Оклахому часа два, до первого мало-мальски крупного города Талсы. В вашей родной деревне даже единственный макдональдс закрывается в 11 вечера. Остаётся только ехать на водохранилище и средь голых дерев выть на луну. В черте города нельзя — соседи вызовут полицию. В этот момент вы понимаете, что подобно тому, как древние русичи всех иноземцев звали немцами (то есть немыми, не умеющими говорить нормально на их родном (читай «русском») языке), подобной практики придерживаются и жители Канзаса. Высока вероятность того, что они даже не слышали об иных народах, кроме великого американского, а о немцах знают только потому, что сюда из Германии когда-то давным-давно эмигрировали их предки. Большинство из немецких потомков счастливо прожило всю жизнь в Индепенденсе, не отдаляясь от него далее, чем миль на 50. Даже в вышеупомянутую Талсу в Оклахоме многие из них боятся ездить, опасаясь интенсивного дорожного движения и сложного переплетения городских магистралий. Им легче дышится в родных полях, там где коровки, коровки … и молоденькая генетически модифицированная кукуруза.

Фаза третья. Начинается года с 5-го.

Не бывает скучной жизни. Бывает мало пива.

Октоберфест в Транзасе

Так выпьем за надежды и склероз, благодаря которым вы опять хватаетесь за фотоаппарат и пытаетесь убедить себя, что человек, как таракан, может выжить практически в любых условиях, и верите, что «лучшее, конечно, впереди»!

Увидев, как рабочие, подозрительно напоминающие мексиканцев, возводят шатры и разбрасывают кубики прессованного сена, словно в дурном сне, который повторяется из года в год, вы шепчете себе: «Ага, так это же сентябрь.

Ну, значит, в эти выходные будет Октоберфест. (Железная транзасская логика, когда же праздновать октябрьский фестиваль, как не в сентябре?) Ну, может быть, хоть в этом году будет что-то интересное?!!! »

Не знаю, чего вы забыли среди этого праздника американских фермеров. Скорее всего, вами движет то же чувство, которое заставляет выть на луну долгой предновогодней ночью.

Или же вам просто захотелось бочкового пива. (Или же просто пива. Здесь его не продают по воскресеньям. Чтобы богобоязненный народ воскресную службу в церкви не прогуливал). Скорее же всего, вам опять захотелось притворится иностранцем, для которого всё ново и интересно в этой стране кукурузных полей и коров.

Пляшут под магнитофон дедушки и бабушки, одетые в стилизованные германские наряды. Когда они выбиваются из сил, их сменяет живой духовой оркестр.

Бравые мужчины, оторвав от уст золотые трубы, в паузах между номерами бодро считают по-немецки до пяти и хлопают в ладоши, пытаясь взбодрить престарелую публику. Ловлю себя на мысли, что мне всё действо напоминает утренник в доме престарелых.

Место костюмированных старичков вскоре занимают детишки, которым надоело прыгать на надувных горках.

Чуть поодаль праздно шатается народ, заплативший за вход на огороженное футбольное поле пару долларов и теперь твёрдо намеренный вкусить настоящего немецкого веселья, потратив ещё долларов десять на недопечённый яблочный штрудель, псевдонемецкий чизкейк и эрзац-баварские сосиски. Мужчины собираются в очередь под навесом, где разливают дорогое, но хорошее пиво. Я со своим жалким стаканчиком тёмного чувствую себя неуютно среди здоровых транзасско-оклахомских мужиков, разбирающих пенный напиток целыми кружками.

Вижу, как в их глазах постепенно появляется маслянистый блеск — так вот он какой момент истины, гештальт в лучшем его проявлении!

Так выпьем же за гештальт! Кажется, он переводится «здесь и сейчас». Выпьем же за этот краткий миг выхода из дурной бесконечности. Ещё пива, пожалуйста!