Отцы и дети по-английски

Отцы и дети по-английски

Знаменитый английский политический деятель, дипломат и публицист XVIII века лорд Филип Дормер Стенхоп, граф Честерфилд — человек блестящего ума, тонкий знаток придворных хитросплетений и прекрасный стилист — за свою жизнь написал около 3 тысяч писем, из них 500 — своему сыну Филипу Стенхопу II. Эти письма были впоследствии изданы и получили очень высокую оценку в просвещённом обществе. Вольтер считал их лучшим образцом того, что когда-либо было написано на педагогические темы. Но были и другие мнения. «Я прочёл письма милорда Честерфилда в двух пухлых томах. Письма наводят ужасную скуку, так как заключают в себе нескончаемые повторения. Это воспитательский план, начертанный им для незаконного сына, и в этом плане нет ни одной мелочи, которую бы он упустил… Сыночек был неотёсанным свинтусом, которого милорд усиливался отшлифовать, чтобы превратить в удачливого придворного. План выполнить не удалось. Сын не смог соответствовать отцовским амбициям и потихоньку стал жить двойной жизнью, что, возможно, и подорвало его здоровье…» Это отрывок из письма английского писателя Хораса Уолпола маркизе Д. Так что же за драма разыгралась в далёком XVIII веке между папой-лордом и его непутёвым отпрыском? Какие уроки можно извлечь из неё для себя?

Историю взаимоотношений двух Филипов Стенхопов — старшего и младшего — замечательно представил в своей книге «Как воспитывать родителей, или новый нестандартный ребёнок» российский психолог и писатель Владимир Леви. Очень живописная история получилась: в лицах, сценах, монологах, диалогах, на фоне боя часов Вестминстерского аббатства. Это пятая глава книги — «Посол рыбьей державы». Леви проанализировал письма Честерфилда к сыну и пришёл к выводу, что граф просто погубил его своей властной нарциссической любовью, своими поучениями.

Сам граф Честерфилд очень преуспел в жизни: получил прекрасное домашнее и университетское образование, владел шестью языками, был красноречив, галантен, обходителен, знал, где польстить, где промолчать. Неудивительно, что он сделал блестящую карьеру при дворе Георга II — от лорда опочивальни до посла в Гааге и статс-секретаря.

В законном браке детей у графа не случилось. Своего незаконнорождённого сына Филипа (его матерью была безродная французская гувернантка Элизабет дю Буше) он обожал и всячески опекал: дал ему своё родовое имя, пытался пристроить при дворе, всячески способствовал его карьере. Но сынок оказался личностью совершенно заурядной и не был принят высшим светом. От этого он очень страдал. А тут ещё папа со своими письмами.

Письма Честерфилд писал сыну и тогда, когда последний жил у него под боком (не потому, что они не виделись, а для того чтобы его наставления лучше усваивались), и тогда, когда Филип-младший перебрался во Францию.

Закончилась эта переписка только со смертью Филипа-младшего. Тогда-то старика и сразил удар: он даже не подозревал, что на самом деле ничего не знает о своём сыне — в письмах к отцу он представлял себя таким, как тому хотелось, в реальной жизни был совсем другим человеком — слабым и утомлённым обстоятельствами, которые всё время складывались против него. Лишь со смертью сына графу стало известно, что у него есть невестка и двое внуков (сын много лет скрывал от отца факт тайной связи, а потом женитьбы на женщине, которой стеснялся). Владимир Леви считает, что именно «раздвоение личности» доконало Филипа Стенхопа-младшего: он заболел чахоткой, от которой и умер в возрасте 36 лет.

После смерти графа вдова Филипа-младшего — Юджиния Стенхоп — продала послания издателю, отчасти потому, что нуждалась в деньгах, отчасти — потому что понимала их значение как «воспитательного» документа. При жизни мужа она часто читала ему эти письма вслух, с комментариями, восхищаясь Честерфилдом-старшим и с осуждением поглядывая на младшенького, мучительно ей внимавшего.

Урок? В очередной раз вспоминаю слова героини из некогда прочтённой мною книги (название вылетело из головы): «если мой ребёнок заговорит по-ирокезски, я выучу ирокезский язык». Наверное, в этом и состоит наивысшая родительская мудрость.

Кэмбридж, 
15 июля 1739 г.

Милый мой мальчик,

Спасибо тебе за то, что ты беспокоишься о моём здоровье; я бы уже давно дал о себе знать, но здесь на водах не очень-то хочется писать письма. Мне лучше с тех пор, как я здесь, и поэтому я остаюсь ещё на месяц. Синьор Дзамбони расточает мне через тебя больше похвал, чем я того стою. А ты постарайся заслужить всё, что он говорит о тебе; помни, что всякая похвала, если она не заслужена, становится жестокой насмешкой и даже больше того — оскорблением и всего нагляднее обличает людские пороки и безрассудства. Это риторическая фигура, имя которой ирония: человек говорит прямо противоположное тому, что думает. И вместе с тем — это не ложь, ибо он ясно даёт понять, что думает совсем не то, что говорит, а как раз наоборот. Например, если кто-нибудь хвалит отъявленного мошенника за его порядочность и неподкупную честность, а круглого дурака — за его способности и остроумие, ирония совершенно очевидна и каждый легко поймёт, что это не более чем насмешка. Вообрази, что я стал бы превозносить тебя за то, что ты очень внимательно штудируешь свою книгу, и за то, что ты усвоил и помнишь до сих пор всё, что когда-то учил, неужели ты сразу бы не заметил моей иронии, не почувствовал, что я смеюсь над тобой? Поэтому, когда тебя начинают за что-то превозносить, подумай хорошенько и реши, заслужил ты эту похвалу или нет; и если нет, то знай, что над тобой только издеваются и смеются; постарайся же в будущем быть достойным лучшего и сделать так, чтобы по отношению к тебе всякая ирония оказалась неуместной.

Передай от меня поклон м-ру Меттеру и поблагодари его за письмо. Он пишет, что тебе снова предстоит взяться за латинскую и греческую грамматики; надеюсь, что к моему возвращению ты основательно их изучишь: но, если даже тебе это не удастся сделать, я всё равно похвалю тебя за прилежание и память.

Прощай.

P. S. Недавно, гуляя по парку со своей дочкой, я встретила даму, которая снисходительно наблюдала за двумя девочками лет десяти, шумно о чём-то спорящими. Когда я поравнялась с ней, она сказала: «Ах, девочки, девочки, ничего вы ещё не понимаете в этой жизни». «А что такого они должны понимать в этом возрасте? Кем уже быть? На кого равняться в своём поведении? Каким нормам соответствовать?» — подумала я. И сразу вспомнилась история двух Честерфилдов — старшего и младшего.

ДО НОВЫХ ВСТРЕЧ!

Ваша Милена Апт, Libelle, Стрекоза.